Ближний Восток снова оказался в точке, где любая ошибка может обернуться большой войной. Сирия, пережившая смену власти и тяжелейшую гражданскую войну, все еще остается для Израиля источником угроз, а не потенциальным партнером. В Иерусалиме нынешний режим Ахмеда аш-Шараа в Дамаске воспринимают с теми же подозрениями, что и прежнюю власть Башара Асада. Попытки перезагрузить отношения, предпринятые Дональдом Трампом, застряли в воздухе: идея сближения Сирии и Израиля выглядит скорее красивой декларацией, чем реальным политическим проектом.
Обстановка вокруг Сирии напоминает запутанный лабиринт, в котором Израиль пытается нащупать выход, одновременно наращивая давление и избегая прямой, масштабной войны. Над обеими странами нависает тень нового конфликта, и каждое резкое слово, каждый авиаудар или военный парад становится поводом для очередной волны взаимных обвинений и угроз.
Дополнительный повод для обострения дала годовщина свержения Башара Асада. Военный парад в Дамаске, организованный в честь первой годовщины смены власти, стал символом нового политического курса Сирии. На трибунах — Ахмед аш-Шараа и высшее руководство страны, а по площади проходят военнослужащие, скандирующие лозунги, от которых в Израиле зазвучали тревожные сигналы.
Особенно резонансной стала речевка, которую ранее использовали бойцы «Бригад Касама» — вооруженного крыла ХАМАС: «Газа, Газа, Газа, наш лозунг день и ночь — бомбардировки и разрушения. Мы идем за тобой, наш враг, даже если ты — огненная гора. Я сделаю из своей крови боеприпасы, а из твоей — реки крови…». Для израильского руководства это стало не просто риторикой, а прямым сигналом о потенциале новой эскалации.
Министр по делам диаспоры Израиля Амихай Чикли после просмотра парада публично заявил, что на северной границе Израиля теперь фактически сформировался «полноценный исламский джихадистский халифат». С его точки зрения, демонстративное использование лозунгов, ассоциируемых с ХАМАС, исключает возможность мирного сосуществования и подталкивает стороны к войне. Чикли подчеркнул, что Израиль не повторит ошибок, приведших к трагическим событиям 7 октября, и пообещал не дать «зверю превратиться в неуязвимого монстра».
Дамаск ответил в жестком тоне. Ахмед аш-Шараа обвинил Израиль в том, что тот «экспортирует кризисы» и пытается переложить ответственность за нестабильность в регионе на соседей, чтобы отвлечь внимание от «массовых убийств» в секторе Газа. Он напомнил, что за год после смены власти израильская армия совершила более тысячи авиаударов по территории Сирии и около четырехсот наземных вторжений. Эти операции привели к обширным разрушениям, гибели мирных жителей и военных, а также к дальнейшему ослаблению сирийской инфраструктуры.
В поведении Израиля в отношении Сирии просматривается устойчивая линия: Тель-Авив действует так, словно северный сосед — это подконтрольная зона, а не суверенное государство. Оккупация Голанских высот, длящаяся с 1967 года, остается одним из ключевых раздражителей. В конце 2024 года Израиль пошел еще дальше, установив контроль над буферной зоной, ранее находившейся под мандатом ООН. На горе Хермон были развернуты наблюдательные посты, с которых Дамаск расположен всего в 45 километрах. По сути, любая военная активность Сирии в центральной части страны теперь находится под пристальным контролем ЦАХАЛ.
Израильская авиация действует в сирийском небе почти безнаказанно: у ослабленной войны и санкциями Сирии практически не осталось ресурсов для системной противовоздушной обороны. Удары наносятся по ключевым объектам: военным аэродромам, складам ракетного вооружения, логистическим центрам, исследовательским и командным пунктам. Задача — не только вывести их из строя, но и сделать так, чтобы их восстановление было либо крайне затруднено, либо экономически бессмысленно.
Отдельное направление израильской стратегии — борьба с иранским влиянием. Через территорию Сирии проходит жизненно важный маршрут поставок вооружений и техники для «Хезболлы» в Ливане. Тегеран использует сирийскую территорию как транзитный коридор, а Дамаск, несмотря на заверения о контроле, объективно не в состоянии полностью перекрыть эти каналы. Израиль заявляет, что действует превентивно, разрушая склады и караваны с оружием. В самой Сирии эти атаки воспринимают как нарушение суверенитета и часть более широкой кампании по ее окончательному ослаблению.
Стратегическая цель Израиля в отношении Сирии вырисовывается довольно прозрачная: максимально ослабить уже разрушенную войной страну, лишенную внятной долгосрочной стратегии и экономической базы, довести ее до состояния зависимости, а затем привести к переговорам в заведомо проигрышной для Дамаска позиции. На этих будущих переговорах, как ожидается, Израиль попытается узаконить все свои территориальные приобретения, включая Голанские высоты и контролируемые зоны на сирийской границе, а также добиться гарантий, что сирийская территория больше не будет использоваться как плацдарм для угроз в его адрес.
При этом масштабы сирийских разрушений поражают: некоторые оценки предполагают, что на восстановление инфраструктуры, промышленности, жилого фонда и социальной сферы потребуется до триллиона долларов. В подобных условиях любой внешнеполитический шаг Дамаска завязан на поиск финансовой и политической поддержки, что делает страну особенно уязвимой для давления со стороны более мощных игроков.
На этом фоне предпринимались попытки геополитической «перезагрузки» при активном участии Вашингтона. Дональд Трамп, очарованный личными контактами с новыми ближневосточными лидерами, после недавней встречи с аш-Шараа заявил, что присоединение Сирии к формату Авраамовых соглашений теоретически возможно. Речь шла о медленном, поэтапном выстраивании экономических и, возможно, дипломатических мостов через промежуточные страны и форматы сотрудничества.
Показательно, что после кровавого рейда ЦАХАЛ в деревню Бейт-Джинн Трамп фактически предостерег Израиль от чрезмерного вмешательства в сирийскую «эволюцию». Со стороны это выглядело как попытка удержать Тель-Авив от радикальных шагов и сохранить хотя бы иллюзию перспективы диалога. Однако сами формулировки Трампа, традиционно уповающего на эффект собственных слов, производили впечатление оторванности от реальных противоречий между двумя странами.
Фразы о том, что «очень важно, чтобы Израиль поддерживал прочный и искренний диалог с Сирией» и что ничто не должно мешать превращению Сирии в «процветающее государство», звучат благостно, но не отвечают на главный вопрос: как преодолеть десятилетия вражды, территориальных споров, взаимной крови и обоюдных страхов? В реальной политике такие разногласия не исчезают от одной лишь смены интонации в дипломатических речах.
Чтобы понять глубину сирийского лабиринта, необходимо учитывать несколько дополнительных уровней противоречий. Во‑первых, сама Сирия остается полем столкновения интересов внешних игроков: помимо Израиля и Ирана, тут действуют Турция, отдельные западные страны, а также региональные монархии. Каждый из этих акторов преследует свои цели, от территориального контроля и сдерживания курдских формирований до перераспределения энергетических маршрутов.
Во‑вторых, сирийское общество разорвано затяжной войной, этноконфессиональными конфликтами и экономическим крахом. Любая попытка внутренней стабилизации наталкивается на нехватку ресурсов, массовую эмиграцию, высокий уровень вооруженности населения и сохраняющееся присутствие радикальных группировок. В условиях, когда государство с трудом обеспечивает базовую безопасность, говорить о полноценной внешнеполитической развороте к мирному сосуществованию с Израилем крайне сложно.
В‑третьих, для Израиля Сирия — это не только вопрос территорий и безопасности границ, но и часть более широкой борьбы с так называемой «осью сопротивления», в которую входят Иран, «Хезболла» и ряд палестинских организаций. Любое укрепление сирийской государственности в Иерусалиме нередко рассматривают через призму: усилит ли это иранское влияние и поставки оружия к северным границам Израиля? Пока на этот вопрос в израильском истеблишменте преобладает ответ «да», пространство для компромиссов будет ограничено.
Тем не менее, говорить о полной безысходности было бы упрощением. В регионе уже есть примеры того, как непримиримые на первый взгляд противники переходили к прагматичным отношениям. Мирные договоры Израиля с Египтом и Иорданией когда-то тоже казались невозможными. Ключевым фактором там стала усталость от войны, понимание стоимости затянувшегося конфликта и наличие внешних гарантий безопасности и экономической поддержки.
Для Сирии важным шагом могло бы стать постепенное снижение интенсивности израильских ударов в обмен на реальные, а не декларативные меры по ограничению иранского военного присутствия и деятельности «Хезболлы» на своей территории. Однако для этого Дамаску необходимо восстановить хотя бы частичный контроль над ключевыми логистическими узлами и усилить собственные силовые структуры, что в нынешней экономической и политической реальности выглядит задачей на годы.
Еще один возможный сценарий — развитие многосторонних региональных форматов безопасности с участием арабских стран, в которых сирийско-израильское противостояние рассматривалось бы не изолированно, а как часть общей архитектуры разрядки напряженности. Такой подход потребовал бы от многих игроков отказа от максималистских позиций и более гибкой дипломатии, но мог бы вывести ситуацию из нынешнего тупика постоянных точечных ударов и ответных деклараций.
Наконец, нельзя сбрасывать со счетов и фактор общественного мнения. Для значительной части населения Сирии и Израиля образ «другой стороны» формировался десятилетиями через призму войны, пропаганды и страха. Без хотя бы частичного изменения этого образа любые договоренности сверху будут крайне хрупкими. Вопрос в том, найдутся ли у нынешних элит мужество и политическая воля не только наносить удары и обмениваться жесткими заявлениями, но и задуматься о том, какой регион они хотят оставить следующему поколению.
Пока же и Сирия, и Израиль продолжают блуждать в одном и том же ближневосточном лабиринте. Израиль делает ставку на военную силу и превентивные операции, Сирия отвечает обвинениями в агрессии и апеллирует к международному праву и гуманитарной катастрофе. Попытки внешних посредников, в том числе Вашингтона, придать этому хаосу видимость политического процесса, упираются в жесткую реальность: без изменения стратегических подходов обеих сторон любой «проект мира» будет оставаться лишь красивой формулировкой в заявлениях и доктринах.
