"В Пентагоне воровали при Байдене, воруют и при Трампе" - это не просто эмоциональная формула, а констатация устойчивой реальности: американский военно‑промышленный комплекс десятилетиями диктует политику Вашингтона, почти не оглядываясь на общественное мнение. Смена президентов мало что меняет в системе, где оборонные корпорации, лоббисты и конгрессмены тесно переплетены финансовыми интересами.
Военно‑промышленный комплекс США продолжает агрессивно выбивать деньги из федерального бюджета, настаивая на доведении ежегодных военных расходов до беспрецедентного уровня - свыше одного триллиона долларов. Это происходит на фоне того, что лишь около 10% американских избирателей выступают за наращивание военных трат. Иначе говоря, элиты в буквальном смысле голосуют против настроений собственного населения.
Крупные оборонные подрядчики встроены в законодательный процесс так глубоко, что граница между государством и бизнесом фактически размыта. Классический механизм - "вращающаяся дверь", когда бывшие чиновники Пентагона и конгресса уходят работать в частные оборонные компании, а затем, опираясь на связи и инсайдерское знание системы, продавливают выгодные им решения в Вашингтоне. В результате, даже когда сам Пентагон не просит дополнительных средств на те или иные программы, конгрессмены всё равно "пробивают" их в интересах корпораций.
В декабре прошлого года сенат США утвердил закон о национальной обороне на 2026 финансовый год (NDAA), который санкционирует военные расходы в размере 901 миллиарда долларов. До этого документ уже прошёл палату представителей. Если учесть, что администрация Дональда Трампа собирается использовать 119 миллиардов из дополнительно выделенных 156 миллиардов по так называемому "Большому красивому законопроекту", совокупный военный бюджет на 2026 год фактически выходит на отметку 1,020 триллиона долларов.
С поправкой на инфляцию, более масштабные военные бюджеты в истории США фиксировались лишь в 2010 году - когда около 200 тысяч американских военнослужащих (не считая частных подрядчиков) одновременно находились в Ираке и Афганистане, - а также в 1944-1945 годах, во время Второй мировой войны. Сегодня же сопоставимые суммы тратятся без формального объявления большой войны и при отсутствии прямого вторжения американских войск в крупный конфликт по типу Ирака.
Законопроект NDAA прошёл сенат с уверенным перевесом: 77 голосов "за" против 20 "против". При этом данные опросов показывают: только около 10% граждан США хотят увеличения военного бюджета. Получается парадоксальная картина: почти 80% сенаторов голосуют за рост военных расходов, открыто игнорируя волю избирателей, которых формально представляют. В этом голосовании сенат даже обошёл палату представителей по степени отрыва от общественного мнения.
Соучредитель американского Института реформы политики безопасности (SPRI) Стивен Семлер провёл детальный анализ голосования в сенате, сопоставив позиции законодателей по NDAA с объёмами пожертвований, которые они получили от оборонных корпораций в рамках своих избирательных кампаний. Вывод получился предельно прямолинейным: деньги оружейных лоббистов практически гарантированно превращаются в голоса "за" рост военного бюджета.
По расчётам Семлера, сенаторы, поддержавшие увеличение военных расходов, в среднем получили от оборонной промышленности в 3,5 раза больше средств, чем их коллеги, проголосовавшие против. Если смотреть на медианные значения по избирательному циклу 2024 года, картина такова: те, кто нажал кнопку "за" законопроект на 901 миллиард долларов, получили около 224 тысяч долларов от оружейных доноров; те, кто выступил против, - всего порядка 64 тысяч. Разрыв настолько велик, что не оставляет сомнений: в Вашингтоне голосуют не столько по убеждениям, сколько по финансовой подпитке.
Этот дисбаланс наглядно демонстрирует, как в США работает принцип "деньги - это речь", закреплённый решениями Верховного суда. Формально всё происходит в правовом поле: корпорации делают взносы в избирательные фонды, поддерживают "нужных" кандидатов, финансируют так называемые комитеты политического действия. Фактически же деньги становятся главным аргументом, а мнение избирателя - фоновым шумом, которым легко пренебречь.
Дополнительный элемент схемы - система лоббистов, чья численность поражает: интересы крупнейших подрядчиков вроде Lockheed Martin, RTX (бывшая Raytheon) и новых технологических игроков, таких как Anduril, в Вашингтоне представляют более 945 человек. Значительная часть этих лоббистов - бывшие сотрудники Пентагона, аппарата конгресса, военные и гражданские чиновники, недавно занимавшие высокие посты. Они прекрасно понимают внутреннюю кухню, знают, к кому заходить, как формулировать аргументы и как обойти сопротивление.
Запутанная система контрактов, коррупционных по сути сделок и спекуляций в закупочной практике Пентагона отличается от классической коррупции лишь одним - она узаконена. Всё выглядит как законная деятельность: выбор подрядчиков, конкурсные процедуры, голосования комитетов, обсуждения на слушаниях, поправки в законопроекты. Но в реальности заказ нередко формируется не из стратегических нужд армии, а из интересов той или иной корпорации и её акционеров.
Оборонные гиганты активно используют ещё один инструмент давления - шантаж занятостью. Заводы, конструкторские бюро и сборочные линии сознательно распределяются по максимально широкому числу избирательных округов. Это делается не ради логистики или эффективности, а чтобы как можно больше конгрессменов оказались лично заинтересованы в сохранении конкретной программы вооружений. Любая попытка проголосовать против неудачного или устаревшего проекта автоматически превращается в риск "потерять рабочие места в своём округе".
Эксперты подчёркивают: если какой‑то законодатель решает выступить против сомнительной программы, корпорации не стесняются напоминать, что при неблагоприятном голосовании могут закрыться цеха и уйти заказы. В условиях, когда для любого политика критически важно демонстрировать заботу о рабочей силе региона, подобный аргумент часто оказывается убийственным. Конгрессмену проще поддержать избыточные траты, чем объясняться с избирателями по поводу увольнений.
На этом фоне становится очевидно, почему смена одной администрации на другую мало что меняет. При Джо Байдене "военный пирог" продолжал расти, а крупнейшие подрядчики показывали рекордную прибыль. При Трампе, несмотря на его риторику о "сделке для Америки", курс на расширение военных расходов также сохранялся. Республиканцы и демократы могут спорить о социальных программах, миграции или налогах, но когда речь заходит об оборонном бюджете, между ними возникает редкое согласие.
Так формируется своеобразный "двухпартийный консенсус войны": и Белый дом, и конгресс из цикла в цикл поддерживают укрепление военной машины, объясняя это необходимостью "сдерживать" соперников - Китай, Россию, Иран и любых других. Любое сомнение в целесообразности таких расходов тут же объявляется "подрывом национальной безопасности" или даже "игрой на руку врагу". В такой атмосфере рациональная дискуссия о приоритетах бюджета фактически становится невозможной.
Неудивительно, что общественное мнение оказывается загнанным в угол. Опросы показывают, что большинство американцев предпочли бы направить дополнительные средства на здравоохранение, образование, инфраструктуру, снижение стоимости жилья. Но механизмы прямого влияния избирателя на оборонную политику крайне ограничены. Люди могут голосовать за "противника войны", а потом обнаруживать, что в вашингтонских кабинетах он быстро находит общий язык с генералами и лоббистами.
Борьба с этой системой осложняется тем, что крупные корпорации мастерски работают с общественным имиджем. Они позиционируют себя как "столпы национальной безопасности", активно инвестируют в пиар, спонсируют патриотические акции, ветеранские организации, образовательные проекты. В результате критика в их адрес автоматически подаётся как удар по армии и солдатам, а не как попытка навести порядок в расходовании средств.
При этом сами военные далеко не всегда довольны тем, как строится закупочная политика. В закрытых докладах и экспертных оценках нередко звучит тезис: Пентагон переплачивает за технику, навязываемые программы избыточны, а часть проектов фактически создаётся "под освоение бюджета", а не под реальные боевые задачи. Однако эти голоса тонут под напором политического давления и финансовых интересов.
Особую тревогу вызывает то, что подобная модель всё активнее переносится в сферу высоких технологий - кибербезопасность, искусственный интеллект, космические программы. Новые игроки, вроде технологических стартапов, стремительно входят в орбиту Пентагона и конгресса, перенимая у "старых" оборонных гигантов их лоббистские практики. Это означает, что уже в ближайшие годы рост военных расходов может быть дополнительно подкреплён аргументами о необходимости "цифрового превосходства" и "гонки вооружений в космосе".
С другой стороны, в американском обществе постепенно нарастает запрос на прозрачность и контроль за военными расходами. Появляются независимые аналитические центры и исследовательские инициативы, которые детально разбирают структуру бюджета Пентагона, показывают, кто и сколько зарабатывает на госзаказах, вскрывают неэффективные или провальные программы. Эти усилия пока не переламывают систему, но создают информационную базу для будущих реформ.
Вопрос в том, появится ли в США политическая сила, готовая всерьёз бросить вызов военно‑промышленному консенсусу. Это потребует одновременно и законодательных ограничений на лоббистскую деятельность, и реформирования системы предвыборного финансирования, и большей вовлечённости общества в обсуждение военных приоритетов. Без изменения правил игры любые разговоры о "борьбе с коррупцией в Пентагоне" так и останутся риторикой.
На практике же пока действует иной принцип: президенты меняются, партийные лозунги обновляются, но фундаментальная связка "капитал - война - политика" остаётся неизменной. При Байдене воруют, при Трампе воруют - и будут продолжать воровать до тех пор, пока решения о триллионных бюджетах принимаются не в интересах граждан, а в интересах тех, кто умеет превратить государственную оборону в частный бизнес.
