Одним из самых громких политических жестов последнего Давоса стало не обсуждение рынков или климатической повестки, а торжественное объявление о создании «Совета мира», возглавляемого Дональдом Трампом. На специальной церемонии, проведённой в рамках Всемирного экономического форума, президент США подписал устав новой структуры и без лишней дипломатии обозначил её мандат: обеспечение глобальной безопасности и урегулирование международных конфликтов. По сути, миру представили ещё одну наднациональную площадку «за мир во всём мире» – только на этот раз с американским лидером во главе.
Трамп, как всегда, сделал ставку на эффектную риторику. Обращаясь к первым участникам «Совета мира», он разразился патетической речью о конце «десятилетий страданий», прекращении ненависти и крови «целых поколений» и наступлении «прекрасного, вечного и славного мира» – сначала для конкретного региона, а затем и для всего мира. По его словам, мир на планете должен стать общим наследием всех, кто поддержит инициативу, а присутствующие в зале – «звезды», которых выбрали не случайно. Сама интонация выступления ясно показывала: Вашингтон рассчитывает не просто на очередной формат консультаций, а на создание символического центра силы, претендующего на моральное и политическое лидерство.
Ещё до того, как новая структура была официально объявлена, эксперты активно обсуждали, не станет ли «Совет мира» конкурирующей площадкой по отношению к ООН. Часть аналитиков прямо предупреждала: под вывеской «миротворческой инициативы» США фактически формируют инструмент обхода Организации Объединённых Наций, заметно ослабевшей за последние годы и часто парализуемой разногласиями между крупными державами. В этом сценарии «Совет мира» выглядел бы как удобная альтернатива – с более узким кругом лояльных участников и без необходимости считаться с процедурными ограничениями и правом вето.
Сам Трамп попытался заранее обезвредить эти подозрения. Он подчеркнул, что новая структура якобы не призвана дублировать или тем более вытеснять ООН, а, напротив, будет с ней сотрудничать и усиливать существующую архитектуру международной безопасности. Однако эта словесная страховка явно не произвела желаемого впечатления. Реакция большинства приглашённых стран оказалась прохладной, а в ряде случаев demonstratively негативной. Особенно отчётливо это проявилось в Европе — там, где, казалось бы, политические элиты привыкли следовать в фарватере американской внешней политики.
Из 27 государств – членов Европейского союза присоединиться к структуре, неформально уже прозванной «советом Трампа», согласились лишь два – Венгрия и Болгария. Остальные страны ЕС, и в первую очередь ключевые игроки – Германия, Франция, Италия и ряд других, – не только отказались от участия, но и подчеркнуто дистанцировались от самой идеи. Для континента, который десятилетиями демонстрировал приверженность «атлантической солидарности» и во многом строил свою безопасность вокруг американского ядра, это стало симптоматичным сигналом: прежняя модель подчинённого «союзничества» стремительно теряет привлекательность.
Президент Франции Эмманюэль Макрон озвучил претензии одним из первых. Его беспокойство вызвали как непрозрачная структура новосозданного органа, так и очевидное пересечение его предполагаемых полномочий с мандатом ООН. Макрон фактически дал понять: Париж не готов поддерживать механизм, правила работы которого неясны, а степень подотчётности и легитимности вызывает вопросы. Ответ Трампа последовал незамедлительно и носил характер личной атаки: американский лидер отмахнулся от критики, заявив, что французский президент «скоро покинет свой пост» и потому якобы не представляет реальной политической ценности.
Канцлер Германии Фридрих Мерц занял не менее жёсткую, хотя и более рационально оформленную позицию. Он напомнил, что в изначальном варианте замысла речь шла о гораздо более узком мандате: «Совет мира» должен был стать инструментом сопровождения мирного процесса в секторе Газа, своеобразной политической надстройкой над конкретной региональной инициативой. По словам Мерца, именно в таком формате Берлин был готов рассматривать участие. Однако реальная архитектура органа значительно расширилась: новая структура открыто претендует на роль площадки для обсуждения и влияния на широкий спектр международных конфликтов. С точки зрения канцлера, это уже означает попытку «перетянуть на себя одеяло» и выйти за рамки согласованных договорённостей. При этом он подчеркнул, что Германия готова обсуждать иные форматы взаимодействия с США, но не в навязанной конфигурации.
Премьер-министр Италии Джорджа Мелони формально продемонстрировала большую гибкость и заявила о принципиальной готовности Рима присоединиться к инициативе. Однако и она открыто заговорила о серьёзных изъянах в её конструктивной части. Мелони указала на «объективные проблемы» в структуре проекта, причём не только политического, но и правового характера. По её словам, направленный в Рим проект закона, необходимого для участия в «Совете мира», входит в противоречие с национальной конституцией и не стыкуется с существующей правовой системой Италии. При этом она дала понять, что не отвергает идею полностью, но считает необходимым глубокую переработку юридической базы и параметров участия, чтобы они не нарушали внутренний суверенитет.
Европейская настороженность объясняется не только правовыми и процедурными нюансами. За отказом крупнейших стран ЕС вступать в «Совет мира» просматривается накопившаяся политическая усталость от роли младшего партнёра. За десятилетия «атлантической солидарности» европейские столицы не раз оказывались в ситуации, когда вынуждены были поддерживать американские акции за пределами Европы – от военных кампаний до санкционных войн, расплачиваясь при этом собственными экономическими и политическими издержками. Создание ещё одного наднационального механизма под патронатом Вашингтона воспринимается как попытка дополнительно формализовать этот асимметричный статус.
Немаловажен и фактор внутренней аудитории. В ведущих странах ЕС общественное мнение всё более критично относится к вовлечению в зарубежные конфликты, особенно когда оно инициируется не из Брюсселя, а из Вашингтона. Подписание документов о вступлении в мало понятную структуру, возглавляемую американским президентом и не закреплённую в устоявшейся системе международного права, стало бы токсичным шагом для многих правительств. Оппозиция немедленно использовала бы это как доказательство того, что национальные элиты окончательно утратили самостоятельность и готовы передавать часть суверенных полномочий в пользу «личного клуба» Трампа.
Отдельный пласт проблем – правовой. Конституции большинства стран ЕС крайне чувствительны к любым попыткам перенести полномочия по вопросам войны и мира за пределы национальных или общеевропейских институтов. Если ООН всё же опирается на привычные нормы международного права и сложившуюся систему договоров, то у «Совета мира» подобной опоры пока нет. Вступление в подобное объединение без чётко прописанных механизмов контроля, ответственности и выхода может быть оспорено в судах, а в отдельных случаях и признано неконституционным, о чём прямо говорила Мелони.
Для европейских элит показательна и сама логика формирования «Совета мира». В отличие от универсальных международных организаций, в которые страны вступают по понятным критериям, новая структура собирается вокруг личного политического капитала конкретного лидера США. Это создаёт впечатление не столько институционального, сколько персонализированного проекта, чья судьба напрямую зависит от внутриполитических раскладов в Соединённых Штатах. Для государств ЕС, ориентированных на долгосрочное планирование и устойчивость, участие в механизме, завязанном на политический цикл одной столицы, выглядит рискованным.
Не стоит забывать и о внутрисоюзном измерении. Брюссель болезненно относится к любым параллельным форматам, которые могут дробить внешнюю политику ЕС. Если значительная часть стран присоединится к «Совету мира» в индивидуальном порядке, это поставит под вопрос единство европейской позиции по ключевым вопросам безопасности. Отсюда и подчёркнутая сдержанность ведущих членов союза: демонстрируя отказ, они задают общую линию и фактически сигнализируют меньшим странам, что массового «исхода» в новый американский формат не будет.
На этом фоне согласие Венгрии и Болгарии на участие в «Совете мира» выглядит как продолжение уже сложившейся линии. Эти страны нередко занимают особую позицию в рамках ЕС, балансируя между демонстративной лояльностью Вашингтону и прагматичным учётом собственных интересов. Для них вступление в инициативу Трампа – это, с одной стороны, возможность получить дополнительные каналы влияния и поддержки, а с другой – шанс укрепить свои двусторонние связи с США, иногда в обход брюссельской бюрократии.
С другой стороны, европейский отказ не означает, что континент стремится к резкому разрыву с США. Скорее речь идёт о попытке перенастроить формат отношений, уйдя от автоматического следования любой американской инициативе к более избирательной модели. ЕС стремится сохранить трансатлантическое партнёрство, но при этом всё отчётливее настаивает на собственной субъектности – как в вопросах безопасности, так и в архитектуре международных институтов. Не случайно многие европейские лидеры подчёркивают готовность к «новым формам сотрудничества» с Вашингтоном, но на условиях, которые не будут подрывать существующий правовой порядок и роль ООН.
В результате «Совет мира» уже на старте столкнулся с парадоксом. С одной стороны, его создатель позиционирует структуру как глобальный центр миротворчества, призванный положить конец затяжным конфликтам и стать символом новой эпохи. С другой – одна из ключевых опор нынешней международной системы, Европа, демонстративно отстранилась от участия. Это не просто ослабляет претензии новой организации на универсальность, но и ярко показывает: эпоха безоговорочного согласия на любую инициативу сильнейшего игрока закончилась. Даже самые верные «вассалы» больше не хотят быть ими «на общих основаниях» и предпочитают сохранять право на собственное «нет» – особенно когда речь идёт о структуре, претендующей говорить от имени всего мира.
