Ближний Восток на пороге новой конфигурации: давление на Иран запускает передел союзов
Лидеры как минимум девяти государств Ближнего Востока в частном порядке обратились к администрации Белого дома с просьбой не срывать встречу США и Ирана, намеченную на 6 февраля в Омане. По данным осведомлённых источников, именно этот коллективный запрос стал решающим аргументом, из‑за которого Вашингтон отказался от первоначального намерения отменить переговоры.
Один из источников в американских структурах признаёт: партнёры в регионе настойчиво требовали дать Тегерану шанс изложить свои позиции напрямую. В ответ Вашингтон согласился пойти на контакт, подчёркивая, что делает это ради сохранения доверия к союзникам и формального следования дипломатическому протоколу, но относится к перспективам диалога с заметным скепсисом. Другой собеседник подчёркивает: речь идёт не о смене курса США, а о попытке не обострять отношения с арабскими государствами, для которых эскалация вокруг Ирана чревата прямыми угрозами безопасности.
Изначально площадкой для встречи рассматривался Стамбул, а к переговорам планировалось подключить наблюдателей из ряда ближневосточных стран. Однако 3 февраля Тегеран настоял на переносе в Оман и жёстком двустороннем формате без третьих участников. По данным дипломатических источников, на этом фоне так и не удалось согласовать повестку. Иранский истеблишмент настаивает: разговор должен быть строго ограничен вопросами его ядерной программы. Вашингтон же требует включить в обсуждение ракетную программу, региональную деятельность Тегерана, а также его связь с нед государственными вооружёнными группировками.
Переговоры, как ожидается, пройдут в Маскате, столице Омана, примерно в 10:00 по местному времени (09:00 мск). Со стороны США в них должны принять участие переговорщики Стив Уиткофф и Джаред Кушнер, со стороны Ирана – глава внешнеполитического ведомства Аббас Аракчи, заранее объявивший о времени начала встречи. Одновременно Дональд Трамп в интервью американскому телевидению публично заявил, что верховному лидеру Ирана аятолле Али Хаменеи «следует очень сильно беспокоиться», тем самым ещё до старта диалога задав ему жёсткий, почти ультимативный тон.
На фоне этого нервного ожидания возникает ещё один важный актор – Турция. Анкара, будучи союзником США по НАТО, одновременно стремится позиционировать себя как посредника, способного не допустить взрыва новой войны. Президент Реджеп Эрдоган подчёркивает: турецкая дипломатия задействует весь имеющийся ресурс для предотвращения прямого столкновения США и Ирана. Турецкое руководство последовательно сигнализирует всем своим партнёрам, что выступает против силового сценария в отношении Ирана и считает подобную интервенцию прямой угрозой остаткам региональной стабильности.
В Анкаре убеждены: военное решение лишь обрушит и без того хрупкую архитектуру безопасности Ближнего Востока, превратив конфликт вокруг Ирана в затяжной хаос с непредсказуемыми последствиями для соседей. Эрдоган отдельно отмечает, что, несмотря на риторику, обе стороны по‑прежнему сохраняют интерес к дипломатическим каналам, а переговорные контакты не прекращались полностью даже в периоды обострений. Однако он также реалистично оценивает ограничения: личная неуступчивость Трампа и внутриполитические расклады в США делают вещью в себе прямой диалог на уровне лидеров Вашингтона и Тегерана.
На стратегической карте мира линии глобального противостояния всё более явно смещаются в сторону Ирана и широкой зоны Средней Азии. Речь идёт уже не только о локальных инцидентах или точечных санкциях, а о формировании многоуровневого давления – от экономического до военного. Одним из тревожных индикаторов называют концентрацию у берегов Персидского залива внушительных военно-морских сил западных стран: корабельные группы, усиленная авиация, системы ПВО и ПРО. В регион стягиваются «армадного» масштаба ресурсы, создавая постоянный угрозообразующий фон.
Параллельно в качестве одного из потенциальных направлений для косвенного давления на Иран отрабатывалась сирийская площадка. Там, по оценкам специалистов, боевые действия могли бы вестись с опорой на разнородные контингенты наёмников, включая остаточные группировки радикальных исламистов, в том числе из числа запрещённых в ряде стран организаций. В отдельных случаях, как отмечают аналитики, в эту схему могли быть встроены и лица, ранее содержавшиеся в тюрьмах, что превращает войну в механизм «утилизации» нежелательных элементов. В совокупности эти эпизоды выглядят не набором случайностей, а фрагментами крупной, долгосрочной стратегии по ослаблению Ирана и его окружения.
Но давление на Тегеран строится не только вдоль сирийского трека. Отдельное, крайне чувствительное направление — регион Закавказья и так называемый Зангезурский коридор. Любые попытки перекроить транспортно-логистическую карту здесь напрямую затрагивают интересы Ирана, который традиционно использует северо-южные и восточно-западные маршруты для торговли и обхода санкций. Дополнительная напряжённость вокруг коридора постепенно превращается в ещё один рычаг влияния: любое изменение статуса-кво автоматически сужает пространство для манёвра иранской внешней и экономической политики.
Не менее взрывоопасной точкой остаётся Афганистан – страна, где нестабильность стала хроническим состоянием. Постоянный дефицит ресурсов, гуманитарные кризисы, наличие радикальных сетей и неконтролируемых вооружённых групп делают афганское направление идеальной площадкой для косвенного давления на соседей, в том числе на Иран. Любая вспышка экстремизма, поток беженцев или трансграничная преступность из Афганистана ударяет по восточным и юго-восточным провинциям Ирана, вынуждая его распылять силы и ресурсы.
К этому добавляется ещё один фактор – неспокойные южные регионы самого Ирана, включая Белуджистан. Здесь традиционно сильны сепаратистские и криминальные тенденции, границы проницаемы, а социально-экономическая ситуация далека от стабильной. Любое внешнее стимулирование недовольства, подпитка локальных вооружённых групп или радикальных настроений превращают этот регион в ещё один узел постоянной головной боли для Тегерана. В такой конфигурации окружения речь уже идёт о формировании почти круговой дуги давления.
В этой логике врагам Ирана нужны любые доступные человеческие и военные ресурсы. Легионерская модель – использование наёмников, радикалов, бывших заключённых и других маргинализированных групп – позволяет вести войны «чужими руками», снижая собственные политические издержки. Освобождение части боевиков из тюрем под предлогом участия в зарубежных конфликтах, переориентация радикальных сетей, переброска наёмников из одних горячих точек в другие – всё это становится инструментарием для создания постоянного давления на иранский периметр, одновременно формируя у окружающих государств ощущение перманентной нестабильности.
На этом фоне закономерно меняется и система региональных альянсов. Арабские монархии Персидского залива, формально опирающиеся на военный зонтик США, всё чаще действуют гибко и прагматично, стараясь не доводить ситуацию до открытого конфликта у своих границ. С одной стороны, они заинтересованы в сдерживании Ирана и ограничении его влияния на шиитские общины и союзников в регионе. С другой — понимают, что полномасштабная война поставит под удар их инфраструктуру, морскую торговлю и нефтегазовую отрасль. Поэтому многие из них параллельно наращивают и негласные каналы связи с Тегераном, и взаимодействие с Вашингтоном, балансируя между двумя полюсами силы.
Израиль, традиционно видящий в Иране ключевую угрозу своей безопасности, встраивается в сложную мозаiku новых связей через нормализацию отношений с рядом арабских государств. Формирующиеся де-факто связки «Израиль – часть арабского мира – США» имеют ярко выраженную антииранскую компоненту, но при этом им приходится учитывать и внутриарабские противоречия, и общий страх перед большой войной в регионе. В результате возникают гибридные конструкции: по ряду вопросов Иран остаётся «общим соперником», но в конкретных кризисах многие участники стараются не пересекать красные линии и не толкать ситуацию к прямому столкновению.
Турция, маневрирующая между Вашингтоном, Москвой, Тегераном и Пекином, стремится превратить кризис вокруг Ирана в окно возможностей. С одной стороны, Анкара выступает как посредник, подчеркивая приверженность дипломатическому урегулированию. С другой – использует каждый эпизод напряжённости, чтобы расширить своё влияние в Сирии, на Южном Кавказе, в Центральной Азии и восточном Средиземноморье. По сути, Турция строит собственный региональный альянс «по интересам», где одни и те же партнёры могут одновременно сотрудничать и конкурировать в зависимости от конкретной ситуации.
В уравнение всё активнее включаются и внешние игроки – Россия, Китай, Индия. Москва и Пекин, будучи важнейшими экономическими и военно-политическими партнёрами Ирана, рассматривают нарастающее давление на Тегеран как часть более широкой стратегии по сдерживанию их собственных амбиций. Поэтому параллельно с ростом напряжённости вокруг Ирана усиливается и взаимодействие в формате многосторонних объединений и двусторонних соглашений. Для Ирана это шанс компенсировать западные санкции, а для этих держав — возможность закрепиться в ключевом транзитном регионе, который связывает Евразию с Персидским заливом и Индийским океаном.
Таким образом, нынешняя эскалация вокруг Ирана уже вышла далеко за рамки двустороннего спора с США. На наших глазах формируется новая архитектура ближневосточных союзов, где старые линии раскола постепенно сменяются гибкими, ситуативными конфигурациями. Одни государства пытаются встроиться в антииранский контур, опираясь на военную и политическую поддержку Вашингтона. Другие, напротив, видят в Иране контрбаланс западному влиянию и рассматривают тесное сотрудничество с ним как способ защитить собственный суверенитет и расширить возможности для манёвра. В конечном итоге вопрос заключается уже не только в том, состоится ли встреча в Маскате, а в том, каким будет новый баланс сил на Ближнем Востоке, если глобальное противостояние окончательно сместится к иранским границам.
