Международный валютный фонд внезапно проявил повышенное внимание к китайским рекордам во внешней торговле. Формально речь идёт о якобы чрезмерном профиците и об "искажениях", вызванных государственной поддержкой экспорта и промышленности КНР. Однако характер претензий и односторонность упрёков позволяют говорить не столько о борьбе за "честную конкуренцию", сколько о попытке сдержать растущее влияние Китая в мировой экономике при полном замалчивании аналогичных практик со стороны США и их союзников.
Ещё в своей статье о международной торговле в 2025 году я опирался на данные за три квартала и делал осторожный вывод: дефицит торгового баланса США по итогам года, вероятно, останется примерно на уровне 2024-го - около 918,4 млрд долларов. Новые цифры, опубликованные Бюро экономического анализа США в декабре 2025 года, показали, что это была чрезмерно благоприятная оценка. Дефицит по товарам и услугам за год увеличился на 112,6 млрд долларов, то есть примерно на 17,2% по сравнению с предыдущим годом.
На этом фоне окончательно стало ясно: инициированная 47-м президентом США Дональдом Трампом "кампания за справедливую торговлю" провалилась. Громкие обещания резко сократить или вовсе ликвидировать дефицит торгового баланса так и остались риторикой. Повышение пошлин, торговые войны, давление на партнёров, пересмотр соглашений - всё это привело скорее к росту неопределённости и затрат для бизнеса, чем к восстановлению промышленного баланса.
Китай, напротив, сумел использовать этот хаос в своих интересах. По данным китайской таможенной статистики, положительное сальдо внешней торговли КНР в 2025 году достигло примерно 1,2 трлн долларов. Для сравнения: в 2024 году профицит составлял 990 млрд долларов. Впервые был преодолён рубеж в 1 триллион - это исторический максимум не только для Китая, но и вообще для любой страны мира. Даже если принять более осторожные оценки - порядка 1 трлн долларов, которые иногда озвучивают критики китайской статистики, - картина принципиально не меняется: Китай остаётся абсолютным лидером по масштабам положительного сальдо.
По разным оценкам, торговый профицит КНР за прошлый год составил около 3,7% ВВП. Это рекордное значение, обеспечившее примерно треть прироста китайской экономики за год. Экономисты подчёркивают, что вклад внешней торговли в рост ВВП Китая стал максимальным с конца 1990-х, когда страна активно встраивалась в глобальные цепочки поставок и только набирала нынешнюю мощь.
Примечательно, что ни Трамп, ни его ближайшие соратники фактически не комментируют ни расширяющийся торговый разрыв самих США, ни рекордные успехи Китая. Сложно публично объяснять, почему после громких заявлений об "американском возрождении" страна продолжает накапливать дефицит, а соперник, несмотря на санкционное и политическое давление, усиливает экспортные позиции.
Зато голос подал Международный валютный фонд. Руководство МВФ, по сообщениям, подготовило внутренний отчёт, в котором критикует экономическую и промышленную политику КНР, обвиняя её в нанесении ущерба другим странам. В открытом доступе полноценного документа нет, но утечки из Фонда легли в основу множества публикаций в ведущих англоязычных изданиях.
В этих материалах повторяется один и тот же набор тезисов. Во-первых, признаётся, что Китай добился рекордного торгового профицита. Во-вторых, выдвигается обвинение: столь высокие показатели якобы достигнуты благодаря масштабным государственным субсидиям промышленности и экспорту, которые "выдавливают" конкурентов и искажают глобальные рынки. В-третьих, МВФ фактически предлагает Пекину сократить промышленные субсидии примерно вдвое.
Некоторые эксперты, опираясь на альтернативные расчёты, оспаривают сам размер профицита в 1,2 трлн долларов, утверждая, что реальные цифры ближе к 1 триллиону. Основанием служат расхождения между статистикой китайской таможни и данными торговых партнёров. Однако даже если исходить из более низкой оценки, Китай всё равно остаётся бесспорным мировым лидером по объёму положительного сальдо, а сам факт "снижения" цифры никак не снимает главного вопроса: почему МВФ столь избирателен в своей озабоченности?
Традиционно за Китаем по величине торгового профицита следуют Германия и ряд экспортно-ориентированных экономик, но именно Пекин становится объектом целенаправленной критики. При этом похожие дисбалансы со стороны развитых стран Запада, а также скрытые и явные субсидии их отраслей, практически не становятся предметом столь жёстких требований со стороны МВФ.
Если подходить к теме последовательно, разговор о гос-поддержке должен вестись не только применительно к Китаю. Американское сельское хозяйство десятилетиями живёт на дотациях. Высокотехнологичные отрасли США - от авиастроения и космоса до полупроводников и военной промышленности - получают масштабные налоговые льготы, прямое бюджетное финансирование, льготные кредиты, госгарантии. Огромный поток бюджетных средств направляется в оборонный сектор, а затем через военные контракты и двойные технологии подпитывает гражданский хай-тек и экспорт.
К этому добавляется недавно оформленный курс на стимулирование стратегических отраслей - например, производства микросхем, систем искусственного интеллекта и нового индустриального базиса под лозунгами "возвращения производств в Америку". Отказ от части "зелёной повестки" и ставка на развитие энергоёмкого ИИ, облачных центров обработки данных и оборонных технологий также сопровождаются колоссальными субсидиями и фискальными стимулами. Всё это по сути та же промышленная политика, но под другим названием.
Если бы МВФ действительно стремился к симметрии, он был бы обязан поставить вопрос не только о китайских, но и об американских субсидиях. Однако в реальности Фонд действует крайне осторожно по отношению к Вашингтону. И ВТО, и МВФ выглядят структурами, которые боятся вступить в прямой конфликт с Белым домом и предпочитают мягко обходить те меры США, которые объективно искажают конкуренцию. На фоне резких заявлений в адрес Китая эта сдержанность по отношению к американской политике выглядит как минимум политически мотивированной.
С точки зрения Пекина ситуация выглядит иначе: Китай делает ровно то, что десятилетиями делали все сегодняшние развитые страны - поддерживает индустриализацию, технологическое обновление, создание национальных "чемпионов" в ключевых отраслях. Многие сегодняшние лидеры мировой экономики в своё время опирались на протекционизм, целевые субсидии и активную роль государства в модернизации. Но теперь, когда аналогичный путь выбирает Китай, это оборачивается обвинениями в нарушении правил и угрозами ограничительных мер.
Наряду с этим нельзя забывать, что рекордный профицит Китая - это не только следствие субсидий. Это результат многолетней стратегии: формирования мощной производственной базы, вложений в инфраструктуру, логистику, образование и науку, создания вертикально интегрированных цепочек стоимости. Китай активно осваивает высокотехнологичные сегменты - от возобновляемой энергетики и электроники до телекоммуникаций и ИИ, постепенно уходя от образа "мировой фабрики дешёвых товаров".
С другой стороны, столь большой и устойчивый профицит несёт и определённые риски для самого Китая. Зависимость от внешнего спроса делает экономику уязвимой к глобальным кризисам, санкциям, протекционизму и геополитическим конфликтам. Усиление давления со стороны МВФ и развитых стран - это сигнал Пекину о том, что эпоха тихого наращивания экспорта подходит к концу, и мировая система будет сопротивляться сохранению столь крупных перекосов.
Китай уже реагирует, провозглашая курс на "двойную циркуляцию" - сочетание сильного внешнего сектора с опорой на внутренний рынок, рост потребления, развитие услуг. В перспективе это способ снизить зависимость от экспорта, сохранив при этом технологическое лидерство и промышленную базу. Но переход к новой модели требует времени и несёт собственные социально-экономические вызовы.
США, в свою очередь, сталкиваются с обратной проблемой - хроническим дефицитом и утраченной промышленной компетенцией. Торговые войны Трампа и его преемников не вернули на родину массовое производство в том объёме, на который рассчитывали их инициаторы. Вместо этого усилились инфляционные давления, обострились отношения с партнёрами, а глобальные цепочки поставок начали искать обходные маршруты, в том числе через третьи страны. В результате значительная часть китайской продукции продолжила попадать на американский и европейский рынки, пусть и под другими таможенными кодами и через иные юрисдикции.
В конечном счёте нынешний конфликт вокруг китайского торгового профицита и субсидий - лишь один из эпизодов более широкой борьбы за контроль над будущей архитектурой мировой экономики. Вопрос стоит не просто о том, кто и сколько экспортирует, а о том, какая модель развития станет доминирующей: американская, где финансовый сектор и контроль над ключевыми технологиями играют первостепенную роль, или китайская, делающая ставку на промышленность, инфраструктуру и долгосрочное планирование.
Реакция МВФ показывает, что традиционные западные институты воспринимают усиление Китая как системную угрозу прежнему порядку. Отсюда попытки оформить давление в "технократические" формулировки о дисбалансах и субсидиях. Но пока эти претензии остаются односторонними и игнорируют зеркальные практики США, их трудно воспринимать как объективный анализ, а не как инструмент экономического и политического сдерживания.
В ближайшие годы можно ожидать, что дискуссии о справедливости торговых правил, о допустимых масштабах государственной поддержки и о роли международных организаций будут только усиливаться. Чем больше Китай будет бить рекорды во внешней торговле, тем настойчивее Запад, при поддержке МВФ и других структур, будет требовать от него "самоограничения". И тем острее станет вопрос: готовы ли сами США и их союзники к аналогичной прозрачности и к пересмотру собственных, зачастую скрытых, механизмов субсидирования экспорта и стратегических отраслей.
